ПРОТОИЕРЕЙ АНДРЕЙ ТКАЧЁВ: «ДЕПРЕССИЯ – ЭТО БОЛЕЗНЬ ПУСТОЙ ДУШИ»

Об унынии, депрессии, отчаянии и печали наш собственный корреспондент Екатерина Максимова беседует с известным православным писателем и миссионером протоиереем Андреем Ткачёвым.

Отец Андрей Ткачёв: Я хочу начать с того, что депрессия – это болезнь цивилизованного мира, непосредственно связанная с недовольством.

Депрессия – это болезнь сытого человечества, заключающаяся в отсутствии целей в жизни.

Это болезнь той части человечества, для которой комфорт и гедонизм стали идолами, целью и смыслом жизни.

Когда-то Фёдор Михайлович Достоевский сказал, что пока у человека нет хлеба на каждый день, он занят исключительно проблемами собственного выживания и ему некогда думать о том, чего ему ещё в жизни не хватает – не умереть бы с голоду. А настоящие духовные проблемы у человека возникают тогда, когда у него есть хлеб на каждый день.

Е.М.: То есть, если я правильно понимаю, Вы связываете депрессию с материальным обеспечением? То есть наличие материального обеспечения провоцирует такие состояния?

А.Т.: Эти состояния обнажают в человеке пласт душевно-духовных проблем, которые до тех пор, пока нет комфортного бытия, скрыты за нуждами.

То есть нужды первичные скрывают нужды вторичные – глубинные, психические, душевные. Когда же телесный план бытия претерпевает насыщение, наполнение, удовлетворение, тогда возникают проблемы скрытого внутреннего характера – душевного, духовного. И человек не знает, что с этим делать.

Тогда он начинает искать, чем себя занять.

Он начинает решать, собственно, проблему: зачем он живёт.

Не то, КАК он живёт, а ЗАЧЕМ он живёт.

Отсюда и рождается проблема тоски и уныния – потому что они являются проявлением бесцельности бытия или слома всех привычных целеполаганий.

Когда, например, человек всю жизнь для чего-то трудился, а потом оказалось, что он трудился в пустоту и строил замок на песке, что всю жизнь он делал какую-то ерунду – то это кошмар, который заканчивается отчаянием.

А когда человек просто живёт, живёт и не чувствует пользы от себя самого, когда он, в конце концов понимает, что он просто коптит небо и чувствует, что он, мягко говоря, странно живёт, тогда он начинает унывать.

Он пытается взбодрить себя каким-то допингом – наркотиками, например, или, скажем, начинает на футбол регулярно ходить, чтобы там «оле-оле-оле» кричать со всеми вместе, потому что он чувствует, что его как-то взбадривает чувство коллективности, ну и многое другое.

Вообще, вся современная цивилизация – это наркотик.

Вся цивилизация – это наркотическое взбадривание человека, к которому человек привыкает настолько, что оторви его хотя бы на секунду от этой цивилизации – его тут же охватит беспокойство и он начнёт печалиться, потому что истинных высших целей у него просто нет.

Вот и получается, что насыщение материального плана бытия обнажает перед нами бездну духовных проблем, с которыми мы не знаем, как бороться.

Именно материальное насыщение порождает тоску, уныние, печаль и депрессию. И чем больше человек насыщает себя в материальном плане – тем сильнее и глубже он погружается в эти деструктивные психологические состояния.

Е.М. Вы знаете, социологи иначе трактуют эту ситуацию. Они-то как раз считают, что одной из причин депрессивных состояний является именно необеспеченность материальная, порой банальное отсутствие средств к существованию.

А.Т.: Я знаю, что некоторые психологи предлагают человеку шопоголизм – в качестве лекарства от депрессии. На самом деле это полнейший примитивизм. Ясное дело, что пока у человека есть достаточно средств на кредитной карточке, он может скакать из магазина в магазин и ощущать временную радость. Но это же не лечит на самом деле человека.

Есть причины более глубокие.

Например, в период «помаранчевой революции» в Украине были большие ожидания радикальных перемен. Соответственно, за периодом больших ожиданий идёт период большого разочарования. И здесь закономерно обостряются депрессивные настроения в обществе.

То есть ждали-ждали – не дождались.

На Западе – немного другая ситуация. Там депрессия накрывает класс «юппи» – хороших, состоявшихся людей среднего класса, которые тоскуют от того, что вроде всё есть – и ничего нету. Как пел когда-то Виктор Цой: свет, телефон, горячая вода, есть холодильник, на кухне синим цветком горит газ. Вроде всё есть как бы, и вроде бы жить-не-тужить – ведь ты, к тому же, и жив, и здоров, и не одинок. Так откуда взялась эта печаль?

А она как раз оттого, что у души есть свои требования. И оставленная голодать, душа рано или поздно проявит себя.

Конечно же, повторяю, если человек имеет повышенные планки требования к этой жизни и не имеет реализации – он тоже унывает. На народном языке это состояние называется «жаба».

Вот, допустим, ездит на «Москвиче» и облизывается на какую-нибудь хорошую машину, скажем «Вольво» или Мерседес. И думает: «Ну почему так? Почему они могут, а я не могу?».

Но настоящее уныние поражает человека, который страдает от того, что душа его голодна – то есть он испытывает голод по высшим смыслам.

В каком-то смысле такой голод полезен, потому что именно он сигнализирует о потребности человека в духовной пище высших порядков. Поэтому любая наша внутренняя проблема хороша, прежде всего, потому, что она указывает: вот здесь у тебя – пустота, её нужно заполнить.

И поверьте, душа часто плачет по Богу. Просто человек не всегда это понимает.

Душа ищет Бога и своими болезнями (той самой депрессией) пытается достучаться до нашего разума.

Душа ищет Бога, как Невеста ищет своего Жениха. И она, эта душа, действительно, и болит, и плачет, и не спит.

Вот это и есть уныние в своей подлинной глубине.

Поэтому у меня, например, не вызывает удивления сообщения на страницах журнала National Geographic о том, что буддийские мастера медитации посещают какие-то великие корпорации и учат медитировать персонал, чтобы они ощутили счастье. Понимаете? Пустоту души нужно заполнять! И её заполняют. К сожалению, чаще всякими суррогатами духовности.

Е.М.: Ментальное здоровье человека и нации в целом ВОЗ характеризует, как ощущение внутреннего благополучия. Это то, что противоположно понятию «депрессия» в его социологическом измерении.

А.Т.: К сожалению, сытое благополучие разбивается о смерть.

Смерть – это очевидная реальность.

Если ты сказал однажды известные гётевские слова: «Остановись мгновение, ты прекрасно» – ты тут же ощутишь скорбь, потому что мгновение убегает. Любое хрупкое счастье, которое ты хотел бы увековечить, машет тебе ручкой – и ты скорбишь.

То есть счастье, о котором говорит ВОЗ – это неуловимая категория, которая по мере наступления тут же исчезает.

И умный человек не может не скорбеть от этого. Потому что удаляется молодость, удаляется здоровье, удаляется какая-то первая нежность отношений, масса вещей удаляется.

Это свойство счастья: оно убегает. И смерть, как очевидная реальность, настоятельно требует решить вопрос с нею.

Она стоит в углу и молчит. Она ж молчаливый враг!

Она не кричит о себе, она молчит.

Но она молчит так красноречиво, что рано или поздно мы услышим её голос: «Со мной разберитесь, потому что если я есть, то всё остальное не имеет смысла».

Она и сейчас здесь стоит. Она возле нас ходит.

Она говорит: «Со мной разберитесь. Потому что пока вы будете строить счастье, я его съем. Или вы построите его, а тут я приду – и всё ваше понастроенное разрушу».

Ну, и что это за счастье?

Е.М.: Но если так углубляться в эти понятия, то может и отчаяние наступить вслед за унынием.

А.Т.: Конечно, может. Отчаяние – это слово, имеющее жуткий смысл. «Отчаяние» происходит от слова «чаять» – ждать.

То есть отчаянный человек – это человек, который ничего не ждёт. А раз он ничего не ждёт – значит он уже ни на что (доброе) уже не надеется.

Нам с вами, к счастью, трудно это представить. Мы с вами всегда чего-то ждём, постоянно. А когда человек ничего не ждёт, когда ему уже совершенно безразлично, куда идти, что будет, что происходит – это жуткое состояние.

Е.М.: Но не то ли же самое можно сказать о смиренном человеке? Мы говорим, что нужно во всём полагаться на волю Божию и не проявлять своеволия, как бы тоже ничего своего не ждать. В чём же тогда отчаяние отличается от смирения?

А.Т.: То, о чём Вы говорите, это антисмирение. Это бесовское смирение. Потому что смиренный радуется.

Да, он ничего своего особо не хочет, но он всему радуется. Потому что знает: всем в мире, и в его собственной жизни, и самой его жизнью – распоряжается Бог. Бесконечно любящий, Всеблагой, Многомилостивый и Правосудный Небесный Отец, Который хочет от нас только одного: даровать нам Своё Царство.

Понимание этого рождает в душе радость.

А отчаянный – он от всего печалится. Ему мир не вкусен, ему всякий хлеб, как вода.

У Мандельштама есть такое стихотворение:

Отравлен хлеб и воздух выпит;

Иосиф, проданный в Египет,

Не мог сильнее тосковать…

То есть отчаяние – это когда всё отравлено и всё невкусно.

И современному человеку угрожает именно это состояние, и именно внутри его цивилизованного мира.

Т.е. за пределами цивилизованного мира человек восторгается природой и живёт вместе с ней в относительной дружбе. Человек живёт скудно, поэтому радуется малому.

А вот нас, живущих в этом каменном мешке, это касается.

Когда мясо каждый день, то мясо превращается в отраву.

Если бы его ели два раз в год, скажем на Пасху и Рождество, оно было бы счастьем. А так как оно у нас каждый день, мы становимся похожими на Верещагина – помните, колоритного персонажа из «Белого солнца пустыни», который каждый день ел чёрную икру, а она уже не лезла ему в горло, потому что он простого хлебца хотел. Но не было хлебца.

Поэтому я бы сказал так, что увеличение депрессивных состояний в обществе, по сути, это сигнал того, что общество живёт без веры.

Вот всё у человека есть. Это «всё» – как та икра у Верещагина. Икра есть, а настоящей еды – хлеба – нет.

Вот, мы с вами каждый день начинаем с молитвы «Царю Небесный» (должны во всяком случае начинать). И там мы обращаемся к Духу Святому с такими словами: «Царю Небесный, Утешителю, Душе Истины, Иже везде Сый, и вся исполняяй, приди́ и вселися в нас».

То есть мы называем Духа Святого Утешителем! И Господь наш Иисус Христос, покидая Своих учеников, обещает им, что «иной Утешитель придёт, Дух Истины, исходящий от Отца, Который наставит вас на всякую истину».

То есть Дух Святой утешает человека.

А что значит утешает?

Что, собственно говоря, значит Утешитель?

Например, когда человек закован в кандалы, утешитель тот, кто расклепает ему кандалы и выведет его на волю.

Если человек должник, то утешит его тот, кто заплатит кредитору его долг.

Если человек болен, то утешитель будет тот, кто его исцелит.

Но если человек не должник, не в тюрьме и не болен и унывает, то ему нужен Дух Святой – чтобы Он его утешил, чтобы человек не унывал.

Е.М.: А других способов воздействия, которые бы выводили человека из этого состояния, нет?

А.Т.: Есть. Но только суррогаты – например, наркотики. Есть суррогаты и ложные утешители, которые дают ложное временное кажущееся исцеление, на самом деле, загоняя проблемы вглубь души – до тех стадий, когда человек, собственно говоря, ломается и выходит пешком из форточки. Вот конец.

Е.М.: А чем всё-таки эти состояния отличаются от грусти, которая под час имеет позитивное значение?

А.Т.: Грусть вообще хороша. У неё очень много оттенков.

Есть грусть девушки, которая, например, думает о скором замужестве, и с ним – о навсегда уходящих днях беспечного детства и юности. Это – естественная грусть расцветшего человека, которая пока что не стала матерью и не имеет мужа.

В этой грусти нет ничего порочного.

Есть грусть философская, которая посещает нас порой во время прогулок на развалинах какого-то древнего города, практически мгновенно погибшего во время извержения вулкана. Вот всё здесь было – и вот ничего нет.

От этих размышлений рождается не уныние как раз, а грусть.

Грусть – это философская категория, потому что мир после грехопадения стал грустным.

То есть для того, чтобы взбодрить себя и возрадоваться, необходимо либо иметь Бога в себе, либо чем-то себя обмануть.

То есть нужно чем-то себя обманывать – хихоньками, хаханьками, всевозможным изображением радости.

А ведь каждый из нас знает, как после шумного веселья, после безудержного хохота, как пусто бывает в душе.

Какая жуткая пустота поселяется, например, 1 января – после шумного празднования Нового года. Кстати, на этот день – первый день нового года – всегда приходится пик самоубийств, депрессий, уныний, ссор, немотивированных убийств и всякого безобразия. Потому что слишком велик градус эмоционального накала – искусственного накала. И потом это остывание очень болезненно.

Поэтому грусть, сама по себе, неплоха.

Лично я подозрителен к оптимизму. Когда я вижу оптимистов, мне кажется, что они что-то украли или придумали какую-то пакость и поэтому так смело маршируют.

Гимн Люфтваффе, например, это очень оптимистичная вещь. Но он не очень хороший.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» и все эти «вместо сердца – пламенный мотор» – это страшно оптимистические вещи.

Но весь этот оптимизм основан исключительно на самообмане и самообольщении. А в этом нет ничего хорошего. Поэтому лучше уж погрустить в одиночестве, чем махать флагами на площадях.

Е.М.: Но на уныние и отчаяние мы всё-таки смотрим через призму внутренней пустоты. Внутренняя пустота их, как правило, и провоцирует. Что же всё-таки нужно сделать человеку, чтобы найти смысл жизни? И – главное – не ошибиться?

А.Т.: Нужно выпить свою чашу скорби каждому человеку.

И лучше выпить её раньше.

Например, нужно читать большую литературу, то есть нужно читать хорошие книги.

Хорошая книга всегда рождает в человеке такую тонкую тоску, тонкую печаль такую.

Она вырывает его из повседневной действительности, окунает его в некую иную реальность, приобщает его сердце к какой-то особой жизни.

Потом сам возврат в жизнь бывает болезненный. Но вот именно это делает некую закалку и преобразовывает внутренний мир человека.

То есть нужно свою тоску выпить.

Только нужно вынести из неё пользу, из этой тоски.

Человек в юности не может не тосковать – потому что он вдруг расцвёл и вырос, а мир к нему безразличен.

Почему они так странно одеваются? Почему уродуют себя татуировками, вживляют в себя всякие железки, вызывающе себя ведут?

Это детский крик.

Они кричат таким образом: «Ну, гляньте на меня! Гляньте на меня, я есть! Если я не буду вот так вот одеваться, вы же меня не заметите! А я бедный маленький ребёнок, которого никто не любит. Ну, посмотрите на меня, пожалуйста. Хоть так вот. Что ещё сделать, чтобы вы на меня посмотрели?».

Это – голос тоски никому не нужного человека.

Все неформальные движения – это движения недолюбленных детей, которые хотят, чтобы их кто-то любил и замечал. Хотя бы такие же несчастные, как и он сам.

Вот и сбиваются в стайки вот эти все недолюбленные дети.

Поэтому человеку нужно выпить свою чашу тоски обязательно!

В конце концов, потому, что человек – это существо, выпавшее из гнезда.

Мы потеряли рай. Причём реально потеряли.

Мы обрекли себя на кошмар. И наша жизнь, в принципе, внутри – это сплошной кошмар.

Если честно к ней подойти, снять все маски, глянуть на неё – это просто ужас.

Как же можно не страдать?

И честная человеческая душа страдает.

Мозги лживые не понимают причину страдания честной души. Такие мозги пытаются это как-то объяснить. Какой-то химией это вылечить. И человек раздваивается.

«У меня всё хорошо», – убеждают его мозги. А душа говорит: «У меня всё плохо».

Мозги спрашивают: «А что плохо?».

А душа говорит: «Я не знаю. Но мне плохо».

А почему ей плохо? А потому что она – скиталец. Она утратила своё подлинное Небесное Отечество и теперь бомжует. Как же ей не печалиться?

Е.М.: Ну, хорошо, допустим чаша скорби испита. Что дальше?

А.Т.: Приходит радость. К честному человеку приходит радость, приходит утешение.

Он пьёт затем и утешение.

То есть чаша скорби превращается в чашу утешения тогда, когда своя скорбь допита честно. Вот тогда начинается радость от Господа.

Господь Бог знает нашу беду.

Он знает, что нам плохо и знает НАСКОЛЬКО нам плохо. Но пока мы утешаемся чем-то таким, что Ему Самому не нравится, Он стоит рядом и смотрит. Смотрит и ждёт. Ждёт нашего обращения.

Е.М.: Мы все ищем счастья – вместо того, чтобы удовлетворяться радостью.

А.Т.: Совершенно верно. Да.  Об этом Августин Блаженный говорил, что мы пользуемся тем, чем должны наслаждаться, а наслаждаемся тем, чем мы должны пользоваться. Ищем какие-то мелочи, а теряем главное. В этом и заключается трагедия цивилизованного человека.

Человек, который это понимает, нуждается в общении. Ему хочется с кем-то поговорить. Поговорить не о скидках в магазинах, а о том, как жить и зачем жить.

Есть у Чехова прекрасный рассказ – «Тоска». Умер у извозчика сын. А он целый день возит весёлых пассажиров из кабака в кабак, из кабака по домам. И пытается с каждым из них заговорить: «А у меня, барин, это, сын умер». А они там только хохочут за его спиной. И он пытается 2-3-4-10 раз заговорить, но никто его не слушает, всем наплевать на его горе.

И он приезжает в этот свой тогдашний гараж, ставит в стойло свою кобылу и рассказывает ей, что у него сын умер. Надо было бы умереть ему, а умер сын. И кобыла внимательно слушает его, потому что люди друг друга не слушают.

Как можно не заплакать от этой жизни собачьей?

Сколько горя сейчас вокруг! Кого не спроси – сплошные тупики. Но никто никого не слушает.

«Слушай, не грузи, давай лучше ещё по одной накатим» … Вот какое у нас общение!

Помыть кому-то кости, осудить кого-то – тут пожалуйста, собеседники найдутся.

А чтобы просто поговорить, что называется «за жизнь» – … «не грузи»…

Ну, как же можно радоваться такой собачьей жизни, которую мы, кстати, сами сделали такой?

Е.М.:  Спасибо, отец Андрей, за беседу!

Записала Инна Болдырева