Что такое дисциплина

На первый взгляд, дисциплина противоположна свободе. Однако, так ли это на самом деле?

Дисциплина есть организованное принуждение. Организованное не только в том смысле, что дисциплина есть нечто упорядоченное, а ещё и в том, что она есть нечто упорядочивающее, имеющее своей целью организацию.

Понятие «дисциплины» поэтому тесно связано с понятием работы и труда, производительность которого необходимо требует дисциплины: чтобы жить и побеждать в жизни, мы принуждены быть дисциплинированными.

Это одинаково относится как к отдельному человеку, так и к обществу в целом.

Дисциплинированный человек — это человек, который умеет согласовать усилия своих физических органов и душевных способностей так, что в результате его работы получается максимальный эффект.

Дисциплинированное общество — это общество, в котором усилия отдельных его членов согласуются так, что, несмотря на меньшую наличность живой силы и природных данных, эффект общественного труда несоизмеримо превышает  производительность общества, гораздо более богатого природными данными, но менее дисциплинированного.

Являясь согласованием усилий, дисциплина естественно предполагает власть. Дисциплинированный человек владеет сам собой.

Дисциплинированное общество есть общество с сильной, сосредоточенной властью.

А как же свобода?

На первый взгляд, дисциплина, основанная на власти, противоположна свободе. Однако, так ли это на самом деле?

Попробуем противопоставить дисциплину её искажению – дрессировке.

Дрессировка обращается к животным, за которыми мы не признаем личности, т. е. собственной воли и разума. Напротив, дисциплина обращается к людям, от природы обладающим и свободной волей, и разумом.

Отсюда вытекает, прежде всего, механический характер дрессировки: обращаясь к существам, у которых не предполагаются самостоятельные воля и разум, дрессировка ограничивается вымоганием простых поступков – однообразно повторяющихся и не дающих простора для самостоятельного, по собственной воле выполняемого действия. Дрессировка действует через посредство физической силы и страха.

Дисциплина, напротив, обращается к собственной воле и разуму подвластных. Она требует действий, но при этом – оставляет место для личной инициативы.

Она ограничивается указанием задачи, подлежащей выполнению, предоставляя дисциплинируемому выбор средств и путей.

Дисциплина предполагает ответственность исполнителей – в отличие от дрессировки, требующей от своего объекта однообразного и заранее определенного ответа на полученное приказание.

А это значит, что в дисциплине подвластный человек, несмотря на свое подчиненное положение, остается всё же равным носителю власти: он проявляет инициативу и наделён ответственностью. От имеющего власть он отличается лишь более ограниченным кругом предоставленной ему сферы действия, соответственно – и меньшей степенью ответственности.

С другой стороны, начальствующий и подчиненный связаны общей задачей той работы, ради которой установлена дисциплина и за свои приказания он несёт ответственность также и перед дисциплинируемым.

В дрессировке же, напротив, априори нет равенства между властью и объектом власти.

Объект власти не имеет самостоятельной ценности, лишен инициативы и выбора, а потому принципиально не равен властвующему лицу.

В дисциплине есть высшая цель, которой служат равно и власть, и подвластные. Дрессировка есть слепое повиновение вещи своему господину.

Таким образом, именно свобода отличает дисциплину от дрессировки. Ибо, чем же иным, как не проявлением свободы, можно считать и самостоятельную инициативу, и ответственность, и равенство в отношении к высшей цели, служащей основой власти, и, наконец – личное достоинство подвластного?

Правильность нашего определения дисциплины обнаружится с особенной наглядностью, если мы попытаемся помыслить дисциплину лишенной свободы.

В самом деле, что получается тогда, когда дрессировка направляется не на животных, а на людей?

Такое вырождение дисциплины в дрессировку мы имеем тогда, когда власть, желая обеспечить себе безусловное повиновение, полагает, что препятствиями к нему являются собственные воля и разум подчиненных, всегда способные восстать против её приказаний.

Отсюда великий соблазн всякой власти — игнорировать личность дисциплинируемых, обращаться с ними так, как будто бы они были простыми орудиями, не имеющими своей воли и разумения вещами.

В самом деле, если дисциплина немыслима без власти, а повиновение власти не обеспечено, безусловно, до тех пор, пока у подвластных имеются ещё свои взгляды и свои стремления, не правильнее ли отнять у них волю и разум и сделать тем самым невозможным всякое сопротивление велениям власти?

Так думают многие, забывая, что человек бессилен отнять у другого человека его разум и волю.

Если бы удалось кому-нибудь уничтожить в человеке его личность, превратить человека в вещь, то дрессировка могла бы, пожалуй, действовать и по отношению к людям с правильностью хорошо функционирующей машины.

Но в том-то и дело, что человек не властен уничтожить личность другого человека! Игнорируя её, он может только унизить эту личность, но не уничтожить в ней волю и разум.

В этом и состоит внутреннее противоречие дисциплины, выродившейся в дрессировку. В этом противоречии – основание её неминуемой гибели через бунт личности.

Действительно, дисциплина, понятая как слепое повиновение, будучи не в силах уничтожить личность человека, развращает её, сея недоверие и раздор между властью и подвластными.

В этом случае дисциплинируемые подчиняются власти только из страха. На деле же они используют всяческую возможность обойти веления власти.

Общий интерес, которому служит дисциплина, забывается, уступая место частному, эгоистическому интересу.

Отказывая подчиненным в инициативе, искаженная дисциплина по необходимости вынуждена ограничиваться вымоганием механических, однообразных, неизменных, машиноподобных действий.

Но разум и воля человека всегда будут противиться превращению человека в машину. И даже внешне исполняя веления дисциплины, человек всей своей душой будет далёк от дела.

Установленные же внизу безответственность и механическая видимость действия переносятся наверх и продолжаются вверху – в виде безответственности и бездействия власти, использования власти не в интересах того дела, которому должна была бы служить дисциплина.

Из некогда единого целого общество при таких условиях превращается в людскую пыль, которую легко развеет первая же сильная буря.

Так лишенная свободы дисциплина разрушает саму себя.

Более того: даже настоящая дрессировка, как то знает всякий охотник и наездник,  чтобы достичь цели, должна подняться до дисциплины и впитать в себя дыхание свободы.

Чувство страха в настоящей дрессировке тоже должно быть заменено чувством справедливости, а отношение господина к вещи — отношением равенства в преследовании общей цели.

Вспомните хотя бы замечательное описание в «Анне Карениной» скачки Вронского и случившегося с ним несчастья.

Первоначальным своим успехом в скачке Вронский был обязан тому, что предоставлял своей лошади свободу действия. Он со своей лошадью составлял одно целое: Фру-Фру понимала малейшее приказание, даже намёк Вронского, а он, относясь к лошади как к товарищу, в свою очередь отвечал каждому её движению.

Все несчастья Вронского (гибель Фру-Фру) случились именно потому, что, взволнованный событиями дня, Вронский, во внезапной рассеянности не ответил движению лошади и сломал ей спину…

Чтобы лошадь шла под наездником не как вьючное животное, наездник должен уметь пробудить в лошади её лучшие стороны и простую власть над животным возвысить до товарищеского с ним сотрудничества.

Свобода или произвол?

Оба эти понятия, будучи проявлениями свободной человеческой воли,  являются полярными по отношению друг к другу.

Свобода понимается, прежде всего, как возможность произвольного выбора. Однако так ли это на самом деле? Не подменяется ли истинное значение свободы своей искаженной личиной — произволом?

Ведь если бы это чисто отрицательное понятие свободы было правильным, то нам пришлось бы поистине самыми свободными людьми признать детей и душевнобольных, поступки которых отличаются полной случайностью и непредсказуемостью!

Подобно тому, как мы испытываем ужас перед непредвидимой в своих действиях силой природы, точно так же мы боимся за детей и чувствуем страх перед людьми безумными, случайные и произвольные поступки которых мы не в состоянии предвидеть – с тем, чтобы заранее себя от них оградить.

Ребёнок действует произвольно. Его поступки определяет внешняя среда. Поэтому он зачастую пассивно следует тому впечатлению, которое в данный момент наиболее его поразило.

Но если произвольные поступки – суть, прежде всего, пассивные поступки, определяемые внешней средой, то ясно, что бессмысленно искать в них свободы.

В отличие от произвольных действий, истинно свободные действия устойчивы и независимы от влияния среды.

Именно про свободного человека я могу сказать, что он не сделает того-то и того-то, не подчинится тому-то, не согласится с тем-то.

Правда, предвидение свободных действий есть как бы отрицательное предвидение: мы знаем, чего НЕ сделает истинно свободный человек, но, с такой же уверенностью мы не можем предвидеть то, ЧТО ИМЕННО он сделает.

Почему это так?

Ответ на этот вопрос вплотную подведет нас к самому существу понятия свободы.

Я не могу сказать про свободного человека, как именно он поступит, потому, что свободный человек поступает так, как до него никто не поступал, он действует совершенно по-новому.

Если произвольные поступки непредсказуемы в силу неожиданности внешних впечатлений, которым они пассивно следуют, то свободные действия, напротив, непредвидимы в силу своего активного своеобразия.

Я свободен тогда, когда какую-нибудь трудную жизненную задачу разрешаю по-своему – так, как её никто иной не смог бы разрешить.

Так же и линия поведения свободно действующего человека может быть то элементарной, то сложной, но она всегда наличествует.

Конечно, фактически наши действия очень часто не соответствуют этой идеальной линии поведения, но это значит лишь, что свобода есть не столько факт нашей жизни, сколько  задание, к разрешению которого мы можем более или менее приближаться.

Свобода имеет степени своей интенсивности, она – оттенок нашего действия,  и это своеобразие действия выражает собой устойчивость нашего поведения и созидает нашу личность.

Как непредвидимы в своей ослепительной новизне творения гения, так непредвидимы и всегда своеобразны действия свободного человека, посредством которых он реализует свой личностный долг.

А это значит, что свободные действия отличаются от произвольных поступков  внутренним принуждением – самодисциплиной.

Выньте этот внутренний закон из свободного действия – и вы неминуемо получите искаженную личину свободы: произвол.

«Свобода есть подчинение закону, самим себе данному» – провозгласил когда-то

Ж.Ж. Руссо.

Иными словами, свобода есть подчинение голосу совести, следование которому позволяет человеку не быть в противоречии с самим собой.

С.И. Гессен («Основы педагогики»)